В течение нескольких месяцев в прошлом году украинская домохозяйка, 35-летняя и одинокая в остывшем браке, обменивалась сообщениями в WhatsApp с чеченским командиром Ахмадом, который находился где-то на оккупированном юге Украины. Они писали друг другу о своих днях, разочарованиях, о том, что надеялись делать после окончания войны. Она расспрашивала о фронте. Он рассказывал.
«Пришли мне фото, — сказала она. — Я хочу увидеть твою жизнь».
Однажды он согласился — прислал фотографию, сделанную внутри казармы: он сам и еще один солдат улыбаются в камеру. За ними, прикрепленная к стене, была карта комплекса с обозначением позиции подразделения.
Домохозяйки не существовало, пишет Кен Харбо в статье для The Atlantic. «Она» была офицером среднего возраста по имени Сергей, который работал на Главное управление разведки Министерства обороны Украины в рамках скоординированных усилий по добыванию секретов у мужчин, отправленных оккупировать его страну.
«Сергей прекрасно флиртовал, — сказал мне его командир. — Ребята из нашей команды начали просить у него советов по свиданиям». Вскоре после того, как Ахмад прислал это фото, координаты, которые оно раскрыло, были поражены украинским дроном.
Украинское сопротивление живо и смертоноснее, чем когда-либо. Но оно резко изменилось с первых дней. Мужчина, которого я буду называть Дмитрием, служил в группе сопротивления в оккупированном Херсоне с первых дней полномасштабного вторжения. Он попросил об анонимности из соображений безопасности. «Тогда мы шли на безумный риск, — сказал он мне. — Никто не думал, что россияне здесь задержатся надолго». Партизанские ячейки возникали органично — люди, которые знали друг друга, иногда бывшие военные, импровизировали на ходу. Символические акты сопротивления происходили ежедневно. Украинцы поднимали свой флаг и включали патриотические песни в общественных местах. Образ бабушки, которая вложила семена подсолнечника в руку российского десантника — «чтобы здесь выросли подсолнухи, когда ты умрешь», — облетел мир.
Когда стало понятно, что россияне намерены остаться, такое открытое неповиновение исчезло. Сегодня выражение поддержки Украине на оккупированных Россией территориях, вероятно, закончится поездкой «в подвал» — эвфемизмом для российских пыточных. Дмитрий описал российские репрессии как своеобразную машину: «Нужно время, чтобы она раскрутилась, а потом у нее появляется собственная инерция». Центры городов теперь покрыты камерами наблюдения высокого разрешения, а допросы стали частью повседневной жизни. Лидеры сопротивления из Мариуполя оценивают, что почти половина взрослого населения города прошла полиграф у российской службы безопасности.
Даже мирные действия могут вызвать крайние репрессии. В 2022 и 2023 годах оккупационные силы в Мариуполе фактически запретили синий и желтый цвета. Жители рассказывают, что получали гуманитарные наборы, в том числе школьные принадлежности, из которых были вырваны желтые и синие фломастеры. Сегодня российская сеть камер достаточно сложна, чтобы отслеживать людей квартал за кварталом — в маске или без нее. Петр Андрющенко бежал из Мариуполя и теперь координирует ячейку, которая до сих пор действует в городе. «Проукраинское граффити может стоить тебе жизни, — сказал он мне. — Даже если ты замаскирован, твои передвижения могут отследить назад, чтобы найти, где ты живешь».
Символическое сопротивление, которое когда-то вел широкий круг людей, теперь уступило место разведывательной работе, которую выполняют серьезные оперативники. Управляемые кураторами из неоккупированной Украины, эти агенты помогают определять цели, проверять координаты и передавать их украинским военным. Местоположение казармы Ахмада, хотя и было выявлено через онлайн-обман, почти наверняка подтвердил агент на месте. Результатом стало движение, которое стало одновременно тише и смертоноснее. Теперь оно питает кампанию «средних ударов» — длительное дроновое наступление по целям глубоко на оккупированных территориях, в том числе по системам ПВО, логистическим узлам, командным пунктам и личному составу. Ключевое звено в этой цепи поражения — информация от лояльных Украине людей за линией врага.
Среди партизан, с которыми я общался, были координаторы, управляющие операциями из свободной Украины, оперативники, работающие на оккупированной территории, и волонтеры, разбросанные по Украине и за рубежом. У многих из них родственники до сих пор живут под российской оккупацией, поэтому они вынуждены тщательно скрывать свою деятельность в сопротивлении. Внутри оккупированных территорий большинство агентов работают самостоятельно, а единственную связь поддерживают через зашифрованную коммуникацию со своими кураторами. Оперативница с позывным Сестра не имеет представления, насколько далеко простирается сеть вокруг нее, кроме того, что она почти каждый день уничтожает россиян. «То, чего ты не знаешь, — объяснила она мне, — ты не можешь выдать на допросе».
Российская армия — это мясорубка. Командиры отправляют пехоту вперед волнами, которые украинские офицеры называют «человеческим радаром»: груды тел выявляют украинские опорные пункты. Какими бы примитивными ни были российские пехотные операции, их средства радиоэлектронного противодействия очень сложны и постоянно меняют то, как сопротивление коммуницирует и выживает.
До июня 2022 года украинские мобильные операторы Kyivstar и Vodafone продолжали работать в оккупированных зонах, потому что россияне еще не развернули собственную инфраструктуру. Затем украинские сети исчезли, и сопротивлению пришлось импровизировать. Первые решения были грубыми: VPN, Wi-Fi-узлы. С тех пор методы усовершенствовали, а детали тщательно скрывают. Очевидно одно: любой телефон, купленный на оккупированных территориях, бесполезен для работы сопротивления. Устройства, которые продаются там, имеют предустановленное программное обеспечение для слежки, разработанное российской разведкой. Это приложение называется Druge — «Друг» по-русски.
Druge отслеживает коммуникации, фотографии и данные о местоположении, передавая все это российской разведке. Женщина, которая недавно бежала из оккупированной зоны, рассказала мне, что ее мать, которая до сих пор там живет, пыталась удалить Druge. Иконка исчезла, но приложение продолжило работать в фоновом режиме. На блокпостах российские солдаты проверяют каждый телефон. Отсутствие Druge для них является тревожным сигналом; наличие зашифрованного приложения, например Signal, гарантирует владельцу телефона поездку «в подвал».
Телефоны, ввезенные контрабандой из свободной Украины, являются основой коммуникаций сопротивления. Некоторое время один надежный маршрут проходил через Deutsche Post: посылки отправляли из Германии, они шли через Россию и доставлялись на неприметные адреса на оккупированной территории — в государственное учреждение или магазин — и были упакованы так, чтобы любое вмешательство было заметным. Этот маршрут теперь закрыт. Другие остаются, хотя детали тщательно скрывают. В экстренных случаях телефон может доставить дрон, что требует координации в реальном времени и несет собственные риски. Эти «чистые» устройства не имеют установленного российского шпионского программного обеспечения и не содержат SIM-карт, которые подключались бы к местной мобильной сети. Поскольку вышки мобильной связи могут определить, когда новый телефон входит в зону их покрытия, участники сопротивления набирают зашифрованные сообщения на чистом телефоне, а затем отправляют их через интернет, используя точку доступа второго устройства, которое уже распознается сетью.
Мало кто из агентов сопротивления имеет профессиональную подготовку. Большинство учится в процессе работы. Партизаны передают друг другу печатные пособия по оперативному мастерству, чтобы не пользоваться уязвимыми цифровыми каналами. В партизанской бригаде Херсона одним из самых востребованных является советское пособие, в котором описаны методы ЦРУ с использованием романтических онлайн-ловушек в Африке во время холодной войны. Онлайн-версии не существует, но хорошо зачитанный оригинал циркулирует среди участников сопротивления.
«Ваше ЦРУ хорошо это умело, — сказал Дмитрий. — Вы, негодяи, знали, как использовать секс».
Несколько украинских типографий разработали способы прятать инструкционные пособия внутри книг-бестселлеров. Охранник на российском блокпосту, листая искусственно потрепанный роман в мягкой обложке, вряд ли догадается, что некоторые страницы объясняют, как его убить.
На оккупированных территориях женщины составляют основу сопротивления. Многие из них работают в российской гражданской администрации — в клиниках, школах и государственных учреждениях — и передают информацию украинской разведке. Они используют предположения оккупантов против них самих: российские солдаты часто не способны представить, что женщины могут быть комбатантками. Мало кто подозревает, что бабушка, которая каждое утро проходит мимо их казарм с сумками для покупок в руках, является первым звеном в цепи поражения.
Некоторые женщины волонтерят в российских благотворительных организациях, поставляющих помощь военным подразделениям. Каждое взаимодействие — это возможность собрать информацию. В конце мая связанная с российскими властями гуманитарная организация распространила предупреждение об этом в Telegram: она выявила лиц, отмечалось в сообщении, «которые предлагают доставить гуманитарную помощь в зону Специальной военной операции» как «тактику, которую используют враждебные силы для сбора разведданных относительно развертывания российских войск».
Самые ценные источники — сами оккупанты. В свободной Украине агенты выстраивают онлайн-отношения с солдатами оккупационных сил. Большинство оперативников — женщины, хотя некоторые мужчины, как Сергей, имеют к этому талант. Солдаты из России обычно сложны как цели: они мыслят транзакционно, сказал мне командир Сергея. «Они всегда спрашивают в первые пять минут: “Мы будем спать вместе или нет?”» Чеченцы, напротив, «гораздо чаще ищут настоящих отношений», и ими легче манипулировать.
Со времени создания в начале 1990-х годов Национальная академия Службы безопасности Украины готовила оперативников к вербовке разведывательных активов. Ходят слухи о новом курсе, который требует от студентов развивать онлайн-связи с реальными солдатами оккупационных сил. Преподаватель академии, который попросил об анонимности из соображений безопасности, не подтвердил существование курса, но настоял, что «каждая разведслужба это делает — даже ваша». Когда его спросили о конкретном аспекте слуха — что самые высокие оценки получают студенты, которые к концу курса предоставляют координаты целей, — он улыбнулся. «Это действительно принесло бы высокие баллы».
Впрочем, большая часть обучения для агентов сопротивления остается неофициальной. Елена Белецкая возглавляет Украинскую женскую стражу — волонтерскую организацию, созданную после первого нападения России в 2014 году, чтобы обучать женщин выживать во время атаки или оккупации. К 2022 году обучение прошли более 60 тысяч участниц, часть из которых осталась на оккупированной территории. Большинство курсов охватывает базовую самооборону и выживание, но другие применимы к работе сопротивления. Каналы поставки переправляют учебные материалы за линию врага. Один курс сосредоточен на противодействии полиграфу; другие охватывают городское наблюдение и сбор разведданных.
За пределами Украины диаспора помогает проверять координаты целей, полученные через эти сети сопротивления. Беженцы с оккупированных территорий, которые имеют детальное знание местности, предоставляют информацию для дроновой кампании «средних ударов». Женщина, которую я буду называть Роксаной, попросила не называть ее настоящее имя, чтобы защитить свою сеть в Украине. Она работала в клинике возле Херсона на оккупированном южном берегу Днепра. Она едва спаслась после того, как отказалась работать на российскую армию. Теперь, живя за рубежом, она помогает проверять цели для украинской военной разведки. «Я знаю свое село — каждую улицу, каждую ферму, каждый склад», — сказала она мне.
Для Роксаны и некоторых других женщин-оперативниц, с которыми я общался, решимость уничтожить российскую оккупацию была закалена тяжелым опытом. «Почти каждый день в течение первых нескольких недель после вторжения мы слышали о еще одном теле на улице, — сказала Роксана. — Если это была женщина, они часто подвергались насилию». Врач Татьяна Константиновна возглавляет женский центр в одной из крупнейших больниц Киева. В 2022 и 2023 годах ее учреждение принимало постоянный поток людей, переживших сексуальное насилие на оккупированных территориях, в возрасте от 4 до 75 лет. «За последние четыре года, — сказала она мне, — мы стали мировыми лидерами в новых методах гинекологической реконструктивной хирургии».
Во время собственного бегства Роксана прошла через 33 российских блокпоста, несколько из которых были окружены мертвыми телами. Некоторые из этих тел были женскими и имели то, что она восприняла как очевидные признаки сексуального насилия. На одном блокпосту российский солдат выстрелил в заднюю часть автомобиля Роксаны, когда тот стоял припаркованный, ранив пассажира в ноги. Солдаты сделали это ради развлечения. Но группа Роксаны смогла пройти, и сегодня она не испытывает никаких сомнений относительно наведения дроновых ударов по собственному селу, если это поможет выгнать россиян. «Склады мы восстановим, — сказала она, — а россияне россиян восстановить не смогут».
Женщины имеют решающее значение для украинского сопротивления. «Они могут ходить туда и делать то, чего не могут мужчины», — сказал мне Андрющенко, который руководит агентами внутри Мариуполя. «И еще они безжалостны». Несколько лидеров сопротивления называют своих агенток ведьмами — словом, которое часто встречается в украинском фольклоре. Ближайший перевод на английский — “witch”, но здесь оно имеет совсем другую коннотацию. Слово происходит от «ведать», то есть «знать». Леся Оробец, бывшая народная депутатка Украины, объяснила: «Ведьмы были мудрыми. Они понимали тайны окружающей среды. Здесь, в Украине, наших ведьм уважали за их знание, а не сжигали за него».
Эти воительницы-ведьмы стали самыми страшными разведывательными активами Украины, двигаясь по оккупированной территории, словно тени. Оробец часто ездит за границу, где ее иногда спрашивают: «Что будет, если у Украины закончатся мужчины?»
«Будьте осторожны со своими желаниями, — отвечает она. — Если украинские женщины возьмут руль в свои руки, ни одного россиянина не останется в живых».
В первые месяцы оккупации дети играли роль в сопротивлении. Они легко проскальзывали через блокпосты, мгновенно осваивали зашифрованные приложения и были чрезвычайно смелыми. Но риски, на которые они шли, были не менее серьезными, чем те, с которыми сталкивались взрослые. Неосторожного поста в соцсетях — или просто лайка контента в поддержку Украины — было достаточно, чтобы ребенка забрали на допрос. Такие допросы могли сопровождаться невыразимым насилием, особенно в отношении девочек. Я разговаривал с одной девочкой, которой было всего 11 лет, когда ее село возле Херсона оккупировали. Ее обвинили в «сопротивлении» и забрали из дома. Когда мы начали разговор, она извинилась за свое заикание. «Раньше у меня не было этой проблемы, — сказала она мне, — пока россияне не забрали меня в подвал».
Сопротивление заявляет, что теперь ввело абсолютный запрет на участие детей. Дмитрий из херсонской бригады объяснил, что «речь не только о риске для детей. Речь о риске для всего подразделения». Гибель ребенка от рук россиян может разрушить моральный дух. Андрющенко описал случай двух подростков из Мелитополя, которых допрашивала российская служба безопасности. Их тела так и не вернули, почти наверняка из-за того, насколько сильно мальчиков пытали. «Их смерть сильно по нам ударила, — сказал он. — То, что они с ними сделали».
На практике запрет на помощь детей сопротивлению имеет свои пределы. В одном оккупированном городе подростки научились передвигаться мимо российской сети камер. Некоторое время они рисовали украинские цвета на стенах заброшенных зданий. Теперь, учитывая риски ношения синей или желтой краски, они мелом пишут или выцарапывают украинскую букву «Ї», которой нет в русском алфавите, везде, где могут это сделать незаметно. Даже это лидеры сопротивления не одобряют. Сестра, агентка, действующая внутри Мариуполя, описывает, как «одна надпись на стене может означать для ребенка пытки, подвал или депортацию в Россию, а для семьи — арест или лишение родительских прав».
«Оно того не стоит, — сказал Андрющенко. — Нам нужна разведка, а не искусство. Когда им исполнится 18, наступит их очередь».
Если бойцы сопротивления — первое звено в цепи поражения, то операторы дронов — последнее. Егор Кравченко с позывным «Рэм» командует ротой в 426-м полку беспилотных систем Украины. Каждую ночь его подразделение запускает ударные дроны на оккупированные территории. «Значительный процент этих миссий, — сказал он мне, — опирается на разведданные, предоставленные сопротивлением».
Сегодня дроновая кампания «средних ударов» является главным двигателем партизанской активности. Она стала чрезвычайно эффективной. Для приоритетной цели — системы ПВО, командного пункта, склада боеприпасов — от передачи координат до удара может пройти от 15 минут до нескольких часов. Бывали моменты, когда оперативник все еще общался онлайн с солдатом, когда дрон поражал его позицию. «Наша цель, — сказала Оробец, — сделать так, чтобы российские солдаты никогда не добрались до линии фронта».
Я спросил партизан, зачем они вообще говорят со мной, делясь интимными подробностями самых опасных операций войны. Отчасти они отправляют сообщение оккупантам: вас здесь ненавидят. Сестра сформулировала это точнее: «Я хочу, чтобы каждый российский солдат, который ступил на нашу землю, нес эту паранойю с собой — удушающую, неотступную, каждую секунду и каждый день. Я хочу, чтобы он смотрел на бабушку на рынке, на водителя автобуса, на врача в клинике, на обычного прохожего на улице — и видел в каждом из них собственное возможное уничтожение».
Украинские оперативники также хотят, чтобы американцы знали: Украина борется за каждый сантиметр своей земли. На вопрос, согласится ли Украина на мирное соглашение с передачей оккупированных территорий, Белецкая ответила: «Вы видели Бучу? Херсон? Мариуполь? Это не мир».
Что касается Ахмада, чеченского командира, который раскрыл местоположение собственной казармы, Андрющенко был прямолинеен: «Он исчез из онлайна, но мы подозреваем, что он до сих пор не понимает, что флиртовал с чуваком среднего возраста».
Я спросил, не беспокоится ли он из-за того, что раскрывает Ахмада как источник. «Нет. Я надеюсь, что его подразделение узнает, что он сделал, — сказал Андрющенко. — И тогда, надеюсь, они с ним жестко разберутся».
