Последние месяцы Украина не сходит с первых полос мировой прессы, став объектом внимания военных корреспондентов. Собеседник НВ — британец украинского происхождения Аскольд Крушельницкий, работавший во многих горячих точках мира. Он автор репортажей о событиях в Афганистане, Югославии, Ливии, а теперь и в Украине для The Sunday Times, The Independent и Chicago Tribune.
Крушельницкий только что вернулся с базы батальона Азов, где провел две недели, наблюдая за тренировками добровольцев, а также видел их в бою. Британец проводит параллели между происходящим в Украине и других горячих точках и говорит, что с первых дней Евромайдана был уверен, что на этот раз мирной революции, как в 2004 году, не выйдет.
Украина не обрела бы свободы без кровопролития. Даже сейчас, когда мы знаем, сколько людей погибло, мне кажется, революция стоила этих жертв. Надеюсь, матери, жены и сестры погибших тоже так думают.
Россия просто не позволила бы Украине уйти мирно. После распада СССР у Москвы появился комплекс неполноценности. У Путина есть амбиции возродить Российскую империю. А многие россияне психологически не могут принять независимость Украины и до сих пор думают о ней, как о части России. Кроме того, России необходимы ресурсы Украины.
Кремль понимает только язык силы. Когда ты имеешь дело с бандитами и стараешься относиться к ним хорошо, они видят в этом признак слабости. А западные правительства снова и снова повторяют эту ошибку в отношениях с Россией — они думают, что, если вежливо говорить о компромиссе, они получат такой же ответ от Москвы.
Происходящее в Украине напоминает конфликт в Югославии. Там тоже все началось с провокаций добровольцев, которых поддерживало сербское правительство Милошевича. При этом власти отрицали, что в захвате Хорватии задействована сербская армия. Все закончилось войной.
Сейчас возле границ Украины сконцентрирована самая большая армия в Европе, и никто не знает, что собирается делать Путин. Так что на вопрос, может ли в Украине начаться настоящая война, я отвечу да.
Уже сейчас война, которую ведет Россия, подвергает риску мирное население. В Славянске, Краматорске или Луганске невозможно проводить операцию, которая бы не закончилась жертвами среди населения.
Сепаратисты стремятся к этому — для пропаганды им нужны фото мертвых детей, женщин и пожилых людей. Они просто используют их в качестве щита. Так что Украине необходимы эксперты по ведению уличных боев. И я надеюсь, что такие эксперты из дружественных стран уже здесь.
За последние 20 лет все больше войн происходит между армией и партизанами. В Афганистане, например, бои велись между Советской армией и добровольцами, которых вооружал Запад.
Ситуация, когда оружие и обмундирование военным покупают обычные люди, тоже не уникальна. Например, в Ираке и Югославии многие сами покупали оружие. Мы называем это асимметричной войной.
Не стану утверждать, что добровольческие батальоны более эффективны,— я видел бойцов украинской Нацгвардии и могу сказать, что они тоже полны энтузиазма. Но преимущество формирований типа Азова и Донбасса в том, что они сами рекрутируют людей. Там особый боевой дух, и у них нет времени на бюрократию. Они не ждут разрешений, денег, еды, оружия, а просто ставят цели и идут вперед.
Кроме того, украинская армия разрушалась коррупцией и людьми, работающими в интересах Москвы. У меня есть друзья в Крыму, которые рассказывают, что даже во время учений условными врагами всегда были Румыния, Турция или НАТО, но не Россия. Украина не хотела обидеть Москву даже во время учений.
В батальоне Азов меня поразило то, насколько вдумчивы эти ребята. Они могут объяснить, почему приняли решение бороться за Украину. Кстати, большинство бойцов русскоговорящие, многие из восточных областей — из Донецка, Луганска, Краматорска, Харькова.
Это полностью разрушает миф путинской пропаганды о том, что русскоговорящие украинцы пророссийски настроены. Это не так, эти люди не хотят быть частью России.
Большинство бойцов — дети, там есть ребята, которым по 18–19 лет. Но я видел их первый бой. Смотрел в их лица и понимал, что они не испуганы. До этого у них было всего несколько недель тренировок, но они очень дисциплинированные. Перед боем все погрузились в размышления, думали о том, что с ними может случиться, о своих семьях. Я был впечатлен мужеством и смелостью этих ребят и очень надеюсь, что они не погибнут.
Одна из серьезных проблем украинской армии — бюрократия. А бюрократия и война очень плохо сочетаются. Когда я хотел написать репортаж о том, как проходят тренировки Нацгвардии, их пресс-секретарь потребовала, чтобы моя газета направила факс с просьбой разрешить эту поездку. Я говорил им: российская армия у ваших границ, не время для формальностей, но они отвечали отказом.
Разрешение я получил только тогда, когда задействовал личные контакты. Надеюсь, что ситуация изменится, потому что Россия вкладывает много сил и денег в информационную войну. Нужно просто дать возможность западным журналистам увидеть все своими глазами — они и так на вашей стороне.
Я видел Муаммара Каддафи [ливийского лидера в 1969–2011 годах, признанного международным преступником] дважды. Было около часа или двух ночи. Нас окружила секретная полиция и вывезла за город на пресс-конференцию.
Так вот он тогда говорил что‑то типа “в этот момент британские вертолеты сбрасывают ракеты на ливийское посольство в Лондоне”. Все знали, что это неправда, но он продолжал твердить одно и то же, просто сам в это верил.
То же самое я видел на пресс-конференциях Путина. Когда он говорит о том, что зеленые человечки в Крыму не были российскими солдатами, это напомнило мне Каддафи. Путин знал, что это неправда, но продолжал обманывать и требовал, чтобы мы поверили в это. Еще раз я об этом вспомнил в Крыму. Многие рассказывали, что их преследовали за то, что они говорили по‑русски. Однако никто не мог привести ни одного примера таких преследований, и на подсознательном уровне они знали, что это ложь, но все равно продолжали верить в это.
Быть журналистом на войне становится все опасней. 20 лет назад тебя защищал статус журналиста. А сейчас мой друг из Financial Times, увидев видео со мной, спросил, почему я не пишу “пресса” на куртке. А я говорю: для меня это равносильно надписи “пожалуйста, застрелите меня”. Сегодня журналисты являются мишенями.
На войне многое зависит от удачи, кое‑что — от опыта. Чем больше ты освещаешь конфликты, тем лучше понимаешь, как все происходит, узнаешь звуки приближающегося снаряда, понимаешь, откуда он летит. Еще полезно прислушиваться к военным — обычно у них больше опыта, они знают территорию, могут подсказать, где лучше укрыться.
Если ты путешествуешь самостоятельно, всегда нужно заранее разузнать, что находится впереди и кто контролирует эту территорию. Особенно это важно для украинских журналистов, потому что сепаратисты относятся к ним как к врагам. Ни одна история не стоит смерти.
Но самое тяжелое в военной журналистике — это разговаривать с выжившими на войне и понимать, что их жизни разрушены. Их родные люди убиты, они не знают, как жить дальше, где взять еду, как воспитывать детей. Ты становишься свидетелем человеческого горя, и все это оставляет эмоциональный след в тебе. Ты стараешься не плакать, когда берешь интервью, но потом все равно не можешь сдержать эмоции.